Название: Дело Петрова
Автор: Зирогона (мой основной ник)
Направленность: Гет
Персонажи/пары: Сергей Майский/Валентина Антонова, Николай Круглов/Галина Рогозина, Иван Тихонов/Оксана Амелина, Галина Рогозина, Николай Круглов, Сергей Майский, Валентина Антонова, ОМП, ОЖП, Неверов, Максик
Жанры: AU, Hurt / Comfort, Детектив, Повседневность, Приключения, Пропущенная сцена, Романтика, Экшн,
Предупреждения: Вульгарная лексика, Мат, ОЖП, ОМП, ООС, Отклонения от канона
Кинки (18+): BDSM
Занятия и профессии: Полицейские
Отношения: Фастберн, Сложные отношения
Промежуточные направленности и жанры: Элементы юмора / Элементы стёба
Свободная форма: Разговоры
Тропы: AU: Другое знакомство, Тайная личность
Формат: Эксперимент
Рейтинг: от PG-13 до R
Статус: Закончен
Описание: Раннее утро. В ФЭС не было никакой работы...
Описание:(архив) Дело изменившее их жизнь...
Дисклеймер: всё, что моё - моё, а остальное - создателей
От автора: Это исторический мой фф по «Следу» и старт творчества.
upd: таланты не растут на деревьях и не падают внезапно с небес. данные есть, но их не всегда достаточно.
Да. Тут Амелина называется Сана, а Майский — Маем, потому что мне так захотелось.
Для связи: https://t.me/zirogona_off
Ссылка на работу: https://ficbook.net/readfic/633957
Все архивные версии, включая рукописи, тут: https://feservice.forum24.ru/?1-10-1779502530027-00000076-000-0-0
Время: Действия происходят: 25-28 февраля — 5-10 июня N года...
Конкретно: Между началом-серединой 2009-го по 7 октября 2012-го (крайний, предельный срок, а, точнее, возможный год).
Часть 1. «И на обломках самовластия»
***
Раннее утро. В ФЭС не было никакой работы. Поэтому Рогозина спала в своём кабинете, а Майский с Тихоновым играли в карты. Где-то бродили Антонова с Амелиной — сидеть в буфете надоело. Пересменка нескоро.
— Ха-ха-ха, Ваня, проигрываешь.
— Не проигрываю, а отыгрываюсь.
Относительная тишина, прерываемая клавишами — очередной эксперимент, типа «базы-пальчиком-трогать-случайно». Шумело в ушах при зевке, глаза слипались, спать не хотелось, но шея дёргала голову вниз, искать несуществующие, явно, смыслы в узорах на полу.
Майский периодически не то улыбался, не то ухмылялся, прислушиваясь к далёкому разговору, его «включили ото сна», как Россию из стихотворения Пушкина: «...вспрянет ото сна и на обломках самовластия», витало в воздухе. Лёгкий румянец на щеках. Загнутый палец у губ и на подбородке зависший, иногда поправляющий баки. Брови, изломанными линиями, дёргающиеся беспричинно. Сами по себе.
Сверкал глазами, усмехаясь в усы и бородку. Но спуску в игре не давал, встречая довольно умелые (с хакерским оттенком) попытки отбиваться двойным, если не тройным напором.
— Ты ща доотыгрываешься, — но мысли самого были очень далеко, — что последний свой стольник проиграешь…
Тихонов в долгу не остался, случайно или нет, прослеживая взглядом видимую ему одному линию, за стены: — Смотри не профукай свой!
Ленность докучала. Спины тянуло. Кофе, тайком припрятанный от строгого ока начальницы, давно остыл, в играх пинги дичайшие, даром стык десятилетий, который бывший хакер считал верхом технологического прорыва.
— М-да, — в пространство изрёк Иван, старательно имитируя ямайскую культуру, — все мы считаем действительное важным и точным, не так ли?
Шелест карт и еле слышимый скрежет кулеров. Горестный вздох — плохо, что напрочь фальшивый.
— Ты мне зубы не заговаривай…
Новый забор карт — дикая шустовская модификация: с нулями, одиннадцатью специальными картами и даже отрицательными! Кажется, именно так он уговорил сына сдать две четверти хорошо, но, говорят, поседел...и не столько разработка, сколько сама печать — морока.
— Не, ну, Серг, хи-хи-хи, — новый взгляд и чуть наискосок, — а что? Это ты кого-то там увидел...признавайся: «Кого?», если это...
Майский на него шикнул. Шаги. Послышались сначала отдельные слова и фразы, приближаясь, становились весёлым, не шумным, гомоном. Негромкая жужжалка. Наушники, снятые с шеи — лёгкое платьице, красивый пиджак, ароматы ванили, карусели и воздушный поцелуй напоследок. Деревья тенями ползущие, лишь закрыть веки. Умеют будто.
— Вань, а сам-то!
Тихонов снова проиграл. С весьма крупным счётом, а по тем же диким шустовским правилам, шутка про «последний» перестала быть шуткой. Он почесался, скривился и внезапно открыл пару запросов на экране.
Посмотреть результаты ему не дала широкая спина и затылок с хвостом. Серьга в левом, как маятник усыпления, болталась туда-сюда.
— Э-э-э...Май, а скажи, в полевых шифрах могут примитивные системы использоваться, — косился на скривившуюся физиономию Сергея: наверняка тот пожалел, что как-то по пьяни ляпнул, что ненавидит это прозвище, чем спровоцировал волну приколов, — типа подряд? Ну…
Ответа не было. И выдача. И запрос. И бэкапы. Пусты. Тонкий прямоугольник с неизвестным выходом, похоже, проприетарным, всё ещё торчал из системного блока, присоединенный к такому же странному переходнику. На металлической цепочке у штанины.
— А Рогозина в курсе?
— В курсе.
— А это не опасно?
— Нет, — Майский перевязал волосы, расчёсывая их пятернёй, — не бойся, Вань, не укусит.
Тот сглотнул, поправился, боясь, не то очевидно-неочевидных умений, не то своей тупости — блин, решил, что великий криптограф! И смеялся над собой.
С три месяца назад — брехня: больше, с три месяца, как вернулся к разгадке, а так полгода— он наткнулся на один шифр. В одном известном — не всем, правда, но известном — тексте, автором которого был майор Майский. Оно коварно. Изворотливо. Странно. Хоть и прикидывается то простым Цезарем с ключом, то Виженером и Бофором, то вообще авключевым, но с каким-то перемешанным алфавитом. Были сомнения, усталость, когда азарт спал, являя по кругу одно и то же, но сегодня...сегодня тот же самый майор Майский стёр результаты уже исчезнувшем с поля зрения устройством.
Вдохнул.
— Считал, что в ГРУ за красивые глаза берут?
Тихонов громко прыснул и, не испытывая ни капли злости, пошутил: — Тебя можно.
— Амелина в курсе?
Компьютер запросил пароль. Ещё на время ни звука. Даже кулеры, избавившись от лишней нагрузки, будто почуяли себя лучше. Диалог исчерпывал сам себя, навязчивая мысль билась, что нужно непременно спросить, словно отомстив и за файл, и за секрет. Теперь уже собственный.
— В одной твоей п...этой программе!..
Возмутиться никто не успел. В лабораторию, смеясь над анекдотами, вошли Антонова с Амелиной и говорят:
— Эй, картежники, к вам можно?
— Конечно же да! — обрадовался майор смене темы, заулыбался, а потом нахмурился, бормоча про себя: — Я настолько очевиден?! — и только потом о том, почему с утра пораньше воспринимает себя по званию, а не просто как человека. Мужчину.
По тем же диким (в аннотации к игре приписка: варварским) правилам — если входят двое, а играют двое, то вошедшие должны разбиться на команды или самим стать командой. Чтобы играть четыре на четыре, то должно прийти ещё четыре, потом ещё четыре, а потом вообще восемь, это, чтоб другой блок формировать. Кластер.
— Конечно же, — Тихонов проморгался, увидев то самое, из парка, но стоически договорил: — нет, — удручённо вспоминал ушедшие «в пустоту», байты. Он же ей прежде всего показать хотел, так сказать, теперь только мечтать о новом, всё впечатлить хочет.
Она, чуть свысока, взъерошила его волосы, но искорки в глазах маячками в бурном море сияли. Села на стол. Смотрела только на…
«Признаться только, — белый парусник на чёрном фоне в букве «О», а та всегда напоминала гайку или срез трубы, — я ревную к Майскому? Чёрт, — строчки кода не хотели выползать из мыслей, как и бесконечные подколы того, на что отвечалось многочисленными, ушедшими в народ, прозвищами, — Человек-Гора, стопудовый, хотя...куда, уж, Друг Магомета...»
Но сегодня Иван малость разошёлся, и когда Человек-Гора, (кстати, ему идёт), стал возмущаться, то вообще послал к чёрту на кулички (как-то акцентировано, подчёркнуто, словно дразнясь и выпячивая хакерскую память), демонстративно отвернувшись, сетуя, что у коллеги нет чувства юмора.
— Май, — обратился к нему, отдаляя возможные «вдзыхи» души по тому, чтобы называть другом, — да успокойся ты! Я ж не специально, — пытался сгладить ситуацию. Понимал — шутки с Майским могут быть и плохи. Именно «вдзыхи». Эдакое сконструированное словце, отсылающее к запястному синдрому, миллионам строчек, при этом, работающим немного криво. Непонятно как работающему индусскому коду-спагетти.
— Не называй меня так, — в ответ тот смотрел грозно, что, даже, казалось, уши собеседников научились складываться, как у нашкодивших котят, — прошу, пожалуйста, — голос чуть-чуть смягчился. Не слишком.
— Ладно. Май, ой...не можешь сказать, почему?
Тихонов стал докапываться, попутно нарочно вворачивая намёки на шифры. Не только на «стёртый». Просил научить «взломать-одноразовый-блокнот», из лекции профессоров зная, что тот считается абсолютно криптографически стойким.
— Я же сказал, — ещё раз предупредил Майский, потом, махнув рукой, добавил, — да, чтоб тебя! Ни-дашь-ни-возьмёшь-ни-в-гроб-унесшт, слушай:
«Много-много лет назад, когда служил...была операция одна. Там и пересекался с Кругловым, да, про это кто знает, но мы — знакомы. Пф-ф-ф: сами вспомнить не могли с год! Не то, чтоб так изменились, но... Короче, назвали то дело: "У чёрта на куличках!". Так окрестил её Максик (Игорь Максимилианов). Там погиб хороший друг — Петя Никифоров. Он был врачом госпиталя и вытащил с того света не только меня. Как же ему благодарен! Но...сказали, что...во время взрыва, а тело так и не нашли. Но я спас, да, чё там, спас нашего с Коляном, эх, наступаю на те же грабли, вряд ли Петровичу понравится, закадычного приятеля — Андрея Иванова... Помню...да, понимаю, что безобидная детская фраза, но оно, как звуки войны. Бабушка соседка, кажется, свиста испугалась. Ребёнок войны...» — Сергей изменился в лице. Тихонов притих, извинился, но его рефлексию, погружением с пучины диалогов и чьих-то прозвищ, прервали...
— Ладно, я за Майского! — подтвердила Валя чью-то мысль, окончательно разрушая фундамент момента.
Сокращённые, уменьшительно-ласкательные имена: якоря в их обыденно-прокуренной жизни, даром — не куришь, грязь, окружающая день-через-день, хуже смолы в лёгких. Иной раз, когда про коллегу коллега так — сестра-брат, не столь человек на территории рядом.
— Тогда я за Тихонова, — постаралась укусить за что-то Майского Оксана. Покачивала головой и добавляла тише: — Так старался-так старался…
Азарт брал верх. Наверняка начальство в курсе, если не само подыгрывает подчинённым, делая ставки и смотря сквозь пальцы. «Кольтроль, разумеется, был, — задумалась Антонова, рассматривая искусный принт, — да-а-а, потратился Игорь немало, — она про себя усмехнулась, — кольтроль, тогда уж Кольтролль!», — помешивала ложечкой, красивой ложечкой, подарок Васильева на свадьбу: семейная реликвия.
А что осталось от её «семьи»? Вроде бы нормально. Привычку вечно сравнивать. Вечно выделять. И искать какие-то компромиссы. Давила в себе некоторое эго, как дочки вмазали, вдавили, пластеин в ковёр, что мастеровитые клинеры разводили руками.
Кто-то сказал бы: «Хорошо», но то кто-то. Ловила, точно зайчиков в зеркале, отсветы чужого взгляда. Нейтрально-иронично думала над ходами. Нейтрально-положительно. Амелина даже вытянула лицо, наклоняя его и так, и сяк. Спрашивала. Без слов.
— А разбивать, кто будет? — поинтересовался Ваня, снова безошибочно с размаху влезая в образ вечного ребёнка, не загоняющегося стольниками. Пусть, последними, неизвестно чем и пустынной ревностью. Приснилось ж такое: ни причины, спит один (у них либо толком ничего, либо сложнь-сложная, пугающая под утро множественными пробуждениями), а мозг генерирует импульсы каких-то кошмаров, доводящих руки до дрожи. Ему хватает причин.
Раздражение замедлением копилось, привыкшие к перегрузкам боялись остановиться. Страх — отличный мотиватор. Где сонное, муторное утро, когда все разговоры переговорены, цепляет и царапает проволоками, кривыми и вытащенными из старых, ржавых заборов-рабиц.
— Не знаю!
Майский вздохнул, отбрасывая волосы назад: резинка на пальцах, улыбок больше не было, как и повода для них. Смотрит, но не видит или не хочет? Стеклянные стены не спасают от шор. Вместо философии пришла лишь головная боль, ввинчивая свои зубила с обеих сторон и тыкая ими в лоб, да плюясь резью в глаза.
«Шифры стоит прятать получше, а то связные не поймут...» — об этом стоило обеспокоиться раньше, но ему повезло, что это лишь неуёмный коллега: с почти маниакальной тягой к компьютерам и всякого рода загадкам. «Забрала Галя у него игрушку, — смеялся Сергей, рассматривая то туз с тремя минусами, ставший причиной проигрыша, то постукивая по миниатюрному пистолету: точной копии того самого, подарочного, от Максика, — п-ф-ф...вот ж бывают люди, и никаких тебе обид!»
По коридору мимо лаборатории шёл Круглов. Тихо радовался возможности вкатиться в рабочий день без лишнего стресса, возможности размять плечи и идти степенным шагом, не бегом. Часть души активно сопротивлялась этому, как собака, прыгая и ставя лапы на плечи. Свою «собаку» на весьма коротком «поводке держал», отпуская когда надо. С возрастом приходит расторопность: «Когда-нибудь, Серёж, ты поймёшь меня...» — и усмехался, смотря на резвящуюся молодёжь взглядом старого волка. Вопреки мнениям, нравились ему и шакалы, вынужденные из-за малых размеров выживать. Оставалось лишь вклиниться, выполняя давнюю просьбу Рогозиной о контроле над подобным.
Что до самой игры, то лукавил пожилой майор, называя нонсенсом недопустимым, и поначалу брыкался, мол, азартное на работе запрещено. Но приказала Галя повременить и дать некоторую свободу. Вечерами, когда по коридорам бродили неправдивые тени, падающие почти выключенных ламп, и сами играли.
«Просьбы Рогозиной и приказы Гали, — смеялся про себя, — дожил!»
— Что? В карты играем, вместо работы?
Женщины рылись в больших пакетах, шептались и пили украдками кофе. Тихонов точно испарился, оставляя лишь работающий компьютер с бегающими по монитору строчками. Тонкий прямоугольник на металлической цепочке быстро вращался в пальцах с множеством колец.
— Ты что, сдурел? Какая работа?
Майский злился, глядя в монитор: строчки, несмотря на регулярные удаления, возвращались. Потупился. Завис. В лаборатории азарт игры сменился почти охотничьей чуйкой. Прервались разговоры. Ожидание. Открылась дверь. Круглов пропустил Ивана, сам вспомнив, что до сих пор стоит в дверях, надел халат, опустил и опустил пока замечания.
Что-то сбивало с толку. Отчёты лежали аккуратными стопочками в углу на столе, куда не доходил свет. Коробка. Простая коробка. Без опознавательных знаков и специальных символов. Она казалась обычной картонной.
Махнул рукой:
— Ну что ты? Да, знаю я! Серёж...
«Уже разговаривает как она! — Майскому оставалось только думать и гадать. — Чего это я?». Уставился на колоду, зыркнул на Тихонова, от чего-то даже в мыслях не хотелось использовать имя: «Лезет куда не просят, блин!». Ответов на вопросы не прибавлялось. Антонова, хоть и отвечала заинтересованными улыбками, держалась почтенно-отстранённо, ловко оборачивая в шутку любые, даже призрачные намёки. «Не стоит и начинать, что я, как мудак какой-то...жду какой-то херни в её жизни?!»
— Лучше бы разбил нашу игру.
Диалоги — фальшем, нейтрально-унылые, точно выверенные, но не отражающие сути. Смерть абзацев мыслей и изначальная глупость идей. Антифэсовость в действиях.
Амелина, непонятно когда сменившая платье на футболку, покачала головой — читает чужие мысли по лицам? Кулуарное прозвище «Сана» — космическая тематика, солнце службы и всегда яркая, данное сначала лабораторскими, а затем расползшееся по конторе, как плесень в кладовой. Относилась к нему прохладно. С юмором. Попривыкла.
***
«И не к такому привыкнешь...» — юмор, конечно, дело хорошее, как и прозвища, Амелина скорее ощущала тонкий писк от ламп. Раздражало.
— О классно, а на что играем?
Хотя по большому счёту: пофиг, лишь бы забить паузы и не слышать. Не писк. Тишину. Смотрела на Тихонова, перебирая милые моменты: парк, намёки, взгляд, карусели… Стереотипно, что девушки-женщины надеются на ЗАГС. Иной случай? Показалось? Иней на чувства. Ритм страха быта и «болота дней», о котором поёт на концертах Майский.
Амелина усмехнулась. Вот ж от кого не ожидала! Тот посматривал в сторону, делая вид, что сосредоточен на будущей тактике. Грудь его вздымалась. Пальцы отбивали нервный ритм по столу.
— Сейчас решим.
— И так! Команда Майского и команда Тихонова, а я судья, — громко объявил Круглов, напоминая, скорее, ленивого и безалаберного ученика драмкружка.
Веселило.
— Игра пошла. — Антонова в этом цирке без заявок и мест участвовала лишь отчасти. Сложности в личной жизни не должны привлекать новые сложности в лице другой личной жизни. Она чувствовала лишь дикую усталость. Места для любви практически не оставалось, а для немного злорадной: тем более. «Не более, чем занять место, — ожидание того, что могло быть променяно на саму себя, — и повод, и я сама, и он: не делает же ж лишних действий. Он вообще благородный малый!», хотя благородством частые смены партнёрш не считала. Репутация Майского пестрела местами абсурдными эпизодами. В его сторону смотрела только по делу.
— Колян, карты перетасуй, — Майский не идиот, а в ГРУ действительно не за красивые глаза берут. Заметил перемены в настроениях и приуныл. «Пусть Тихонов ядом подавится, чёрт...» — коробка без опознавательных знаков и специальных символов всё ещё стояла возле отчётов в глубине стола. «Дивизии корпус!» — он застыл, мысленно давая себе оплеуху, так и до провала недалеко. И так, что Рогозина, что Султанов нещадно критиковали его систему, хоть в отличие от Шэфа (бывший командир) не были посвящены в некоторые подробности, но знали суть и фыркали. Сокрытие. Формальность. Перестраховка. Чувствовать некоторую отдельность: фи, однако он подозревал, что не один такой. Злорадно гасил то выпивкой, то новыми связями, то творчеством из отдушины превратившееся в обязаловку. Да и в Дубровке тоже не поймут: слать туда тоже идея Шефа.
— Всё. Готово, козырная карта — крести.
Круглов на «Коляна» скривился, но смотрел и под другим углом. Это молодость. Это свойность. Равность. ФЭС устоялась — из форс-мажорного-впопыхах-проектика-кабинетных в уважаемую многими службу. Базу. Самоцель и мечту криминалистов. Ими были не все. Чушь. «Э» — нарицательно-небуквальное. Все эксперты в каком-то смысле. Стереотип оживший — переносное значение гуманнистичности, которое иногда даёт трещину: они люди, не персонажи или архетипы. Негласная этика, как коллективный Шерлок, а коллективный Ватсон в фанатах. «И такие уже есть, — не заметить метания Майского трудно, — коробка? Дивизии корпус?»
Так они и играли.
Часть 2. «Максик»
***
Лаборатория тесна. Кто-то вопреки запретам — на столе, молодёжь на корточках и табуретах.
— Вот же ж...правила!
— Валя, не мухлюй…
Притворно возмутилась, но отбилась дамой с тремя плюсами, ехидно салютуя новым кофе. Муж звонил. Не ответила. «Точно у любовницы, изображает что-то… — злость, вырывающаяся едкими замечаниями, пугала других, — привыкла...», вопреки расхожим мнениям, сама не без греха. Не ангелы — не дети, чай, не святые. Её любовник, бывший любовник: человек-тайна, загадка — «Скорее всего, под неироничным грифом совершенно секретно» — назначал встречи всегда в одном и том же районе. Дубровка. Боялась, что это из-за работы в ФЭС. Вынюхивал что-то?
Васильев потом так и сказал, усмехаясь и сидя на подоконнике в одной лишь простыне. Дышал дымом, пока она позволяла себе «единственную-сигаретку-в-год» и улыбался. «Податливый, — думалось теперь с нежностью, вспоминая любимую задницу, — Майский такой же или сбежит? Не хотелось бы...», а плотоядно рассматривать: да! И облизываться…
Иван сглотнул, оборачиваясь. Завис. Прошёлся взглядом по вмиг ставшем незнакомом знакомому лицу. Телу. Языку тела. Во рту пересохло. Бездумная пустота. Космос. Спейс. Хорошо, что не спайс. Он встряхнулся: «А как же Сана? Э-э-э...», пальцы против воли потянулись к…
— Иван?
Амелина молчаливо-заинтересованным поворотом головы ответила на реплику Круглова, засмеялась, натягивая пониже ставшую совсем короткой юбочку. «А Петрович вежлив, — хихикнула, больше про себя, — эх, Ваня-Ваня...», остаток партии в блицах.
— Седина в бороду, бес в ребро?
— Вот поэтому у меня нет бороды…
— Везде?
— МАЙСКИЙ!
Шутливо-назидательный окрик женщин заставил его встряхнуться и фыркнуть: «Хоть наконец ответку придумал, а то они вечно на вопрос где ко мне отсылают. Ха! Хотя, — махнул рукой, вытирая слёзы из глаз, — ну, будут теперь отсылать ко мне же; только в другое место...во, я дебил!!! А-ха-ха-ха!!!». Коробка продолжала мозолить ему глаза. Воспользовавшись моментом, стащил со стола и переставил вниз. Профессиональная паранойя шептала, что та намного легче. Не полезет же он проверять! «Решать надо что-то с чувствами, — про себя отрезал, но выдержал, — от одиночества, кнешн, тошнит, но... Часы! Они ж рядом лежали...нигде их не видно!»
Маячков: три. Далеко — позвонили уже триста раз, случись чё.
— Что-то потерял?
Свои ждали ответа. Свои хотели помочь. Участвовали. Давать повод для подозрений: дно, едва достигши этого дна...новое. Очутишься пока в паутине, в вакууме. «Тех самых символов меньше двухсот...». Пауза.
— Да, так...сувенир, — соврал, кляня глупость и безалаберность, пришедшие и прокрадывающиеся на этой службе. Думал-думал-думал, забил, успокоился.
Нарисовал схему на игрушке-стиралке. Запомнил.
Ткнул на кнопку телефона — старенькой раскладушки с потёртыми серебристыми боками. Весьма комично смотрелась. Но работала. Пока. Старенькое Java-приложение, сначала «честно спиженное» им из анналов некогда родного подразделения, не вылетало. Пойдёт.
Настроение выравнивалось. Ошибки заставляли думать быстрее. «Не ответит, — альтернативы никакой, но если ничего не пропало: ложная тревога. — Домой пойду. Посплю...», голова ясная...каблуки. Обернулся.
Заметил Рогозину и сказал, надеясь, что в суматохе, им же созданной, никто не заметит его метаний: — Ребята, быстро всё убрали…
Часы под столом. Без ободка. Его символы смешаны. Адреналин. И мозг, привыкший к такому, хищно радовался. Та часть души, которая ждала всегда провалов, словно королева уныний и боли, накрыла поляну и правила балом. «Это конец, — удручённо подумал, наматывая кусок тряпки на кольцо...и разматывая, — скитала...», практически любовно гладил и пукнул от усердий. Громко.
— Хватит вам тут дурью страдать, новое дело есть, — Рогозина не в духе. Обведя всех взглядом, вышла, но на Майского посмотрела с лёгкой смешинкой.
Он потупился и, под пофыркивание коллег, ушёл вслед за ней. «Скрылся, значит. Да ёб твою! Суматоху создал».
Антонова, озадаченная напряжением, возникшим на пустом месте, припрятала кружку, пожелала хорошей смены, тут же вышла.
Тихонов с Амелиной стали проверять все связи Петрова, традиционно переругиваясь, когда решали, кому больше работы. А на «цу-е-фа» — сломали стол в щепу.
***
Кабинет Рогозиной. Свет падает неровно. Стулья около стола стоят вразброс: уборщица не приходила. И не стали дёргать. Рабочий день начался раньше обычного. Усмехалась. «Сама ругаю, что засиживаются, — нервное постукивание, — а тут...и удобно!», красилась, напевая то секретные материалы, то отрывки из песен группы ОддисС, то вообще матерные частушки (без слов, естественно) или полухулиганистые дворовые вою (их так в шутку и называли: на манер французских певиц, обязательно с ударением на последную букву, «последная» — это уэе культовость, признак принадлежности к кругу посвящённых), услышанные как-то из подвального бара с говорящей вывеской «АРУ: Автоматическая Регулировка Усиления».
«Кто ж так назвал, — смешок: рука дрогнула, стрелке конец, — блин!», предстояло ещё разобрать старые дела после полного переучёта — проверки предыдущего годового. «Наверх**...пф-ф-ф… — вторая стрелка “померла” (хоть оговорка и про себя). — Наверху неймётся!», вытерла слёзы из глаз, стёрла всё и продолжила хихикать, включая, наконец, проектор.
— А мне что делать?
Круглов стоял чуть поодаль. Читал корешки папок. Рука его привычно лежала на спинке её кресла, выбивая ритм. Обшивка дребезжала.
— А?
Рогозина вздрогнула, теперь уже испортив весь макияж. Мелодии слились, причудливо выпячивая все асинхроны. Поскрипывал стеллаж в такт, в конце заскрипев, будто что намытым окном, посудой.
Становилось ярче. Громче. Диалоги не их — смятием, скручиванием и полуулавливанием вне контекста фраз. Неявно. Неинтересно. «»
— Ты пойдешь осмотришь место происшествия.
Автор: Зирогона (мой основной ник)
Направленность: Гет
Персонажи/пары: Сергей Майский/Валентина Антонова, Николай Круглов/Галина Рогозина, Иван Тихонов/Оксана Амелина, Галина Рогозина, Николай Круглов, Сергей Майский, Валентина Антонова, ОМП, ОЖП, Неверов, Максик
Жанры: AU, Hurt / Comfort, Детектив, Повседневность, Приключения, Пропущенная сцена, Романтика, Экшн,
Предупреждения: Вульгарная лексика, Мат, ОЖП, ОМП, ООС, Отклонения от канона
Кинки (18+): BDSM
Занятия и профессии: Полицейские
Отношения: Фастберн, Сложные отношения
Промежуточные направленности и жанры: Элементы юмора / Элементы стёба
Свободная форма: Разговоры
Тропы: AU: Другое знакомство, Тайная личность
Формат: Эксперимент
Рейтинг: от PG-13 до R
Статус: Закончен
Описание: Раннее утро. В ФЭС не было никакой работы...
Описание:(архив) Дело изменившее их жизнь...
Дисклеймер: всё, что моё - моё, а остальное - создателей
От автора: Это исторический мой фф по «Следу» и старт творчества.
upd: таланты не растут на деревьях и не падают внезапно с небес. данные есть, но их не всегда достаточно.
Да. Тут Амелина называется Сана, а Майский — Маем, потому что мне так захотелось.
Для связи: https://t.me/zirogona_off
Ссылка на работу: https://ficbook.net/readfic/633957
Все архивные версии, включая рукописи, тут: https://feservice.forum24.ru/?1-10-1779502530027-00000076-000-0-0
Время: Действия происходят: 25-28 февраля — 5-10 июня N года...
Конкретно: Между началом-серединой 2009-го по 7 октября 2012-го (крайний, предельный срок, а, точнее, возможный год).
Часть 1. «И на обломках самовластия»
***
Раннее утро. В ФЭС не было никакой работы. Поэтому Рогозина спала в своём кабинете, а Майский с Тихоновым играли в карты. Где-то бродили Антонова с Амелиной — сидеть в буфете надоело. Пересменка нескоро.
— Ха-ха-ха, Ваня, проигрываешь.
— Не проигрываю, а отыгрываюсь.
Относительная тишина, прерываемая клавишами — очередной эксперимент, типа «базы-пальчиком-трогать-случайно». Шумело в ушах при зевке, глаза слипались, спать не хотелось, но шея дёргала голову вниз, искать несуществующие, явно, смыслы в узорах на полу.
Майский периодически не то улыбался, не то ухмылялся, прислушиваясь к далёкому разговору, его «включили ото сна», как Россию из стихотворения Пушкина: «...вспрянет ото сна и на обломках самовластия», витало в воздухе. Лёгкий румянец на щеках. Загнутый палец у губ и на подбородке зависший, иногда поправляющий баки. Брови, изломанными линиями, дёргающиеся беспричинно. Сами по себе.
Сверкал глазами, усмехаясь в усы и бородку. Но спуску в игре не давал, встречая довольно умелые (с хакерским оттенком) попытки отбиваться двойным, если не тройным напором.
— Ты ща доотыгрываешься, — но мысли самого были очень далеко, — что последний свой стольник проиграешь…
Тихонов в долгу не остался, случайно или нет, прослеживая взглядом видимую ему одному линию, за стены: — Смотри не профукай свой!
Ленность докучала. Спины тянуло. Кофе, тайком припрятанный от строгого ока начальницы, давно остыл, в играх пинги дичайшие, даром стык десятилетий, который бывший хакер считал верхом технологического прорыва.
— М-да, — в пространство изрёк Иван, старательно имитируя ямайскую культуру, — все мы считаем действительное важным и точным, не так ли?
Шелест карт и еле слышимый скрежет кулеров. Горестный вздох — плохо, что напрочь фальшивый.
— Ты мне зубы не заговаривай…
Новый забор карт — дикая шустовская модификация: с нулями, одиннадцатью специальными картами и даже отрицательными! Кажется, именно так он уговорил сына сдать две четверти хорошо, но, говорят, поседел...и не столько разработка, сколько сама печать — морока.
— Не, ну, Серг, хи-хи-хи, — новый взгляд и чуть наискосок, — а что? Это ты кого-то там увидел...признавайся: «Кого?», если это...
Майский на него шикнул. Шаги. Послышались сначала отдельные слова и фразы, приближаясь, становились весёлым, не шумным, гомоном. Негромкая жужжалка. Наушники, снятые с шеи — лёгкое платьице, красивый пиджак, ароматы ванили, карусели и воздушный поцелуй напоследок. Деревья тенями ползущие, лишь закрыть веки. Умеют будто.
— Вань, а сам-то!
Тихонов снова проиграл. С весьма крупным счётом, а по тем же диким шустовским правилам, шутка про «последний» перестала быть шуткой. Он почесался, скривился и внезапно открыл пару запросов на экране.
Посмотреть результаты ему не дала широкая спина и затылок с хвостом. Серьга в левом, как маятник усыпления, болталась туда-сюда.
— Э-э-э...Май, а скажи, в полевых шифрах могут примитивные системы использоваться, — косился на скривившуюся физиономию Сергея: наверняка тот пожалел, что как-то по пьяни ляпнул, что ненавидит это прозвище, чем спровоцировал волну приколов, — типа подряд? Ну…
Ответа не было. И выдача. И запрос. И бэкапы. Пусты. Тонкий прямоугольник с неизвестным выходом, похоже, проприетарным, всё ещё торчал из системного блока, присоединенный к такому же странному переходнику. На металлической цепочке у штанины.
— А Рогозина в курсе?
— В курсе.
— А это не опасно?
— Нет, — Майский перевязал волосы, расчёсывая их пятернёй, — не бойся, Вань, не укусит.
Тот сглотнул, поправился, боясь, не то очевидно-неочевидных умений, не то своей тупости — блин, решил, что великий криптограф! И смеялся над собой.
С три месяца назад — брехня: больше, с три месяца, как вернулся к разгадке, а так полгода— он наткнулся на один шифр. В одном известном — не всем, правда, но известном — тексте, автором которого был майор Майский. Оно коварно. Изворотливо. Странно. Хоть и прикидывается то простым Цезарем с ключом, то Виженером и Бофором, то вообще авключевым, но с каким-то перемешанным алфавитом. Были сомнения, усталость, когда азарт спал, являя по кругу одно и то же, но сегодня...сегодня тот же самый майор Майский стёр результаты уже исчезнувшем с поля зрения устройством.
Вдохнул.
— Считал, что в ГРУ за красивые глаза берут?
Тихонов громко прыснул и, не испытывая ни капли злости, пошутил: — Тебя можно.
— Амелина в курсе?
Компьютер запросил пароль. Ещё на время ни звука. Даже кулеры, избавившись от лишней нагрузки, будто почуяли себя лучше. Диалог исчерпывал сам себя, навязчивая мысль билась, что нужно непременно спросить, словно отомстив и за файл, и за секрет. Теперь уже собственный.
— В одной твоей п...этой программе!..
Возмутиться никто не успел. В лабораторию, смеясь над анекдотами, вошли Антонова с Амелиной и говорят:
— Эй, картежники, к вам можно?
— Конечно же да! — обрадовался майор смене темы, заулыбался, а потом нахмурился, бормоча про себя: — Я настолько очевиден?! — и только потом о том, почему с утра пораньше воспринимает себя по званию, а не просто как человека. Мужчину.
По тем же диким (в аннотации к игре приписка: варварским) правилам — если входят двое, а играют двое, то вошедшие должны разбиться на команды или самим стать командой. Чтобы играть четыре на четыре, то должно прийти ещё четыре, потом ещё четыре, а потом вообще восемь, это, чтоб другой блок формировать. Кластер.
— Конечно же, — Тихонов проморгался, увидев то самое, из парка, но стоически договорил: — нет, — удручённо вспоминал ушедшие «в пустоту», байты. Он же ей прежде всего показать хотел, так сказать, теперь только мечтать о новом, всё впечатлить хочет.
Она, чуть свысока, взъерошила его волосы, но искорки в глазах маячками в бурном море сияли. Села на стол. Смотрела только на…
«Признаться только, — белый парусник на чёрном фоне в букве «О», а та всегда напоминала гайку или срез трубы, — я ревную к Майскому? Чёрт, — строчки кода не хотели выползать из мыслей, как и бесконечные подколы того, на что отвечалось многочисленными, ушедшими в народ, прозвищами, — Человек-Гора, стопудовый, хотя...куда, уж, Друг Магомета...»
Но сегодня Иван малость разошёлся, и когда Человек-Гора, (кстати, ему идёт), стал возмущаться, то вообще послал к чёрту на кулички (как-то акцентировано, подчёркнуто, словно дразнясь и выпячивая хакерскую память), демонстративно отвернувшись, сетуя, что у коллеги нет чувства юмора.
— Май, — обратился к нему, отдаляя возможные «вдзыхи» души по тому, чтобы называть другом, — да успокойся ты! Я ж не специально, — пытался сгладить ситуацию. Понимал — шутки с Майским могут быть и плохи. Именно «вдзыхи». Эдакое сконструированное словце, отсылающее к запястному синдрому, миллионам строчек, при этом, работающим немного криво. Непонятно как работающему индусскому коду-спагетти.
— Не называй меня так, — в ответ тот смотрел грозно, что, даже, казалось, уши собеседников научились складываться, как у нашкодивших котят, — прошу, пожалуйста, — голос чуть-чуть смягчился. Не слишком.
— Ладно. Май, ой...не можешь сказать, почему?
Тихонов стал докапываться, попутно нарочно вворачивая намёки на шифры. Не только на «стёртый». Просил научить «взломать-одноразовый-блокнот», из лекции профессоров зная, что тот считается абсолютно криптографически стойким.
— Я же сказал, — ещё раз предупредил Майский, потом, махнув рукой, добавил, — да, чтоб тебя! Ни-дашь-ни-возьмёшь-ни-в-гроб-унесшт, слушай:
«Много-много лет назад, когда служил...была операция одна. Там и пересекался с Кругловым, да, про это кто знает, но мы — знакомы. Пф-ф-ф: сами вспомнить не могли с год! Не то, чтоб так изменились, но... Короче, назвали то дело: "У чёрта на куличках!". Так окрестил её Максик (Игорь Максимилианов). Там погиб хороший друг — Петя Никифоров. Он был врачом госпиталя и вытащил с того света не только меня. Как же ему благодарен! Но...сказали, что...во время взрыва, а тело так и не нашли. Но я спас, да, чё там, спас нашего с Коляном, эх, наступаю на те же грабли, вряд ли Петровичу понравится, закадычного приятеля — Андрея Иванова... Помню...да, понимаю, что безобидная детская фраза, но оно, как звуки войны. Бабушка соседка, кажется, свиста испугалась. Ребёнок войны...» — Сергей изменился в лице. Тихонов притих, извинился, но его рефлексию, погружением с пучины диалогов и чьих-то прозвищ, прервали...
— Ладно, я за Майского! — подтвердила Валя чью-то мысль, окончательно разрушая фундамент момента.
Сокращённые, уменьшительно-ласкательные имена: якоря в их обыденно-прокуренной жизни, даром — не куришь, грязь, окружающая день-через-день, хуже смолы в лёгких. Иной раз, когда про коллегу коллега так — сестра-брат, не столь человек на территории рядом.
— Тогда я за Тихонова, — постаралась укусить за что-то Майского Оксана. Покачивала головой и добавляла тише: — Так старался-так старался…
Азарт брал верх. Наверняка начальство в курсе, если не само подыгрывает подчинённым, делая ставки и смотря сквозь пальцы. «Кольтроль, разумеется, был, — задумалась Антонова, рассматривая искусный принт, — да-а-а, потратился Игорь немало, — она про себя усмехнулась, — кольтроль, тогда уж Кольтролль!», — помешивала ложечкой, красивой ложечкой, подарок Васильева на свадьбу: семейная реликвия.
А что осталось от её «семьи»? Вроде бы нормально. Привычку вечно сравнивать. Вечно выделять. И искать какие-то компромиссы. Давила в себе некоторое эго, как дочки вмазали, вдавили, пластеин в ковёр, что мастеровитые клинеры разводили руками.
Кто-то сказал бы: «Хорошо», но то кто-то. Ловила, точно зайчиков в зеркале, отсветы чужого взгляда. Нейтрально-иронично думала над ходами. Нейтрально-положительно. Амелина даже вытянула лицо, наклоняя его и так, и сяк. Спрашивала. Без слов.
— А разбивать, кто будет? — поинтересовался Ваня, снова безошибочно с размаху влезая в образ вечного ребёнка, не загоняющегося стольниками. Пусть, последними, неизвестно чем и пустынной ревностью. Приснилось ж такое: ни причины, спит один (у них либо толком ничего, либо сложнь-сложная, пугающая под утро множественными пробуждениями), а мозг генерирует импульсы каких-то кошмаров, доводящих руки до дрожи. Ему хватает причин.
Раздражение замедлением копилось, привыкшие к перегрузкам боялись остановиться. Страх — отличный мотиватор. Где сонное, муторное утро, когда все разговоры переговорены, цепляет и царапает проволоками, кривыми и вытащенными из старых, ржавых заборов-рабиц.
— Не знаю!
Майский вздохнул, отбрасывая волосы назад: резинка на пальцах, улыбок больше не было, как и повода для них. Смотрит, но не видит или не хочет? Стеклянные стены не спасают от шор. Вместо философии пришла лишь головная боль, ввинчивая свои зубила с обеих сторон и тыкая ими в лоб, да плюясь резью в глаза.
«Шифры стоит прятать получше, а то связные не поймут...» — об этом стоило обеспокоиться раньше, но ему повезло, что это лишь неуёмный коллега: с почти маниакальной тягой к компьютерам и всякого рода загадкам. «Забрала Галя у него игрушку, — смеялся Сергей, рассматривая то туз с тремя минусами, ставший причиной проигрыша, то постукивая по миниатюрному пистолету: точной копии того самого, подарочного, от Максика, — п-ф-ф...вот ж бывают люди, и никаких тебе обид!»
По коридору мимо лаборатории шёл Круглов. Тихо радовался возможности вкатиться в рабочий день без лишнего стресса, возможности размять плечи и идти степенным шагом, не бегом. Часть души активно сопротивлялась этому, как собака, прыгая и ставя лапы на плечи. Свою «собаку» на весьма коротком «поводке держал», отпуская когда надо. С возрастом приходит расторопность: «Когда-нибудь, Серёж, ты поймёшь меня...» — и усмехался, смотря на резвящуюся молодёжь взглядом старого волка. Вопреки мнениям, нравились ему и шакалы, вынужденные из-за малых размеров выживать. Оставалось лишь вклиниться, выполняя давнюю просьбу Рогозиной о контроле над подобным.
Что до самой игры, то лукавил пожилой майор, называя нонсенсом недопустимым, и поначалу брыкался, мол, азартное на работе запрещено. Но приказала Галя повременить и дать некоторую свободу. Вечерами, когда по коридорам бродили неправдивые тени, падающие почти выключенных ламп, и сами играли.
«Просьбы Рогозиной и приказы Гали, — смеялся про себя, — дожил!»
— Что? В карты играем, вместо работы?
Женщины рылись в больших пакетах, шептались и пили украдками кофе. Тихонов точно испарился, оставляя лишь работающий компьютер с бегающими по монитору строчками. Тонкий прямоугольник на металлической цепочке быстро вращался в пальцах с множеством колец.
— Ты что, сдурел? Какая работа?
Майский злился, глядя в монитор: строчки, несмотря на регулярные удаления, возвращались. Потупился. Завис. В лаборатории азарт игры сменился почти охотничьей чуйкой. Прервались разговоры. Ожидание. Открылась дверь. Круглов пропустил Ивана, сам вспомнив, что до сих пор стоит в дверях, надел халат, опустил и опустил пока замечания.
Что-то сбивало с толку. Отчёты лежали аккуратными стопочками в углу на столе, куда не доходил свет. Коробка. Простая коробка. Без опознавательных знаков и специальных символов. Она казалась обычной картонной.
Махнул рукой:
— Ну что ты? Да, знаю я! Серёж...
«Уже разговаривает как она! — Майскому оставалось только думать и гадать. — Чего это я?». Уставился на колоду, зыркнул на Тихонова, от чего-то даже в мыслях не хотелось использовать имя: «Лезет куда не просят, блин!». Ответов на вопросы не прибавлялось. Антонова, хоть и отвечала заинтересованными улыбками, держалась почтенно-отстранённо, ловко оборачивая в шутку любые, даже призрачные намёки. «Не стоит и начинать, что я, как мудак какой-то...жду какой-то херни в её жизни?!»
— Лучше бы разбил нашу игру.
Диалоги — фальшем, нейтрально-унылые, точно выверенные, но не отражающие сути. Смерть абзацев мыслей и изначальная глупость идей. Антифэсовость в действиях.
Амелина, непонятно когда сменившая платье на футболку, покачала головой — читает чужие мысли по лицам? Кулуарное прозвище «Сана» — космическая тематика, солнце службы и всегда яркая, данное сначала лабораторскими, а затем расползшееся по конторе, как плесень в кладовой. Относилась к нему прохладно. С юмором. Попривыкла.
***
«И не к такому привыкнешь...» — юмор, конечно, дело хорошее, как и прозвища, Амелина скорее ощущала тонкий писк от ламп. Раздражало.
— О классно, а на что играем?
Хотя по большому счёту: пофиг, лишь бы забить паузы и не слышать. Не писк. Тишину. Смотрела на Тихонова, перебирая милые моменты: парк, намёки, взгляд, карусели… Стереотипно, что девушки-женщины надеются на ЗАГС. Иной случай? Показалось? Иней на чувства. Ритм страха быта и «болота дней», о котором поёт на концертах Майский.
Амелина усмехнулась. Вот ж от кого не ожидала! Тот посматривал в сторону, делая вид, что сосредоточен на будущей тактике. Грудь его вздымалась. Пальцы отбивали нервный ритм по столу.
— Сейчас решим.
— И так! Команда Майского и команда Тихонова, а я судья, — громко объявил Круглов, напоминая, скорее, ленивого и безалаберного ученика драмкружка.
Веселило.
— Игра пошла. — Антонова в этом цирке без заявок и мест участвовала лишь отчасти. Сложности в личной жизни не должны привлекать новые сложности в лице другой личной жизни. Она чувствовала лишь дикую усталость. Места для любви практически не оставалось, а для немного злорадной: тем более. «Не более, чем занять место, — ожидание того, что могло быть променяно на саму себя, — и повод, и я сама, и он: не делает же ж лишних действий. Он вообще благородный малый!», хотя благородством частые смены партнёрш не считала. Репутация Майского пестрела местами абсурдными эпизодами. В его сторону смотрела только по делу.
— Колян, карты перетасуй, — Майский не идиот, а в ГРУ действительно не за красивые глаза берут. Заметил перемены в настроениях и приуныл. «Пусть Тихонов ядом подавится, чёрт...» — коробка без опознавательных знаков и специальных символов всё ещё стояла возле отчётов в глубине стола. «Дивизии корпус!» — он застыл, мысленно давая себе оплеуху, так и до провала недалеко. И так, что Рогозина, что Султанов нещадно критиковали его систему, хоть в отличие от Шэфа (бывший командир) не были посвящены в некоторые подробности, но знали суть и фыркали. Сокрытие. Формальность. Перестраховка. Чувствовать некоторую отдельность: фи, однако он подозревал, что не один такой. Злорадно гасил то выпивкой, то новыми связями, то творчеством из отдушины превратившееся в обязаловку. Да и в Дубровке тоже не поймут: слать туда тоже идея Шефа.
— Всё. Готово, козырная карта — крести.
Круглов на «Коляна» скривился, но смотрел и под другим углом. Это молодость. Это свойность. Равность. ФЭС устоялась — из форс-мажорного-впопыхах-проектика-кабинетных в уважаемую многими службу. Базу. Самоцель и мечту криминалистов. Ими были не все. Чушь. «Э» — нарицательно-небуквальное. Все эксперты в каком-то смысле. Стереотип оживший — переносное значение гуманнистичности, которое иногда даёт трещину: они люди, не персонажи или архетипы. Негласная этика, как коллективный Шерлок, а коллективный Ватсон в фанатах. «И такие уже есть, — не заметить метания Майского трудно, — коробка? Дивизии корпус?»
Так они и играли.
Часть 2. «Максик»
***
Лаборатория тесна. Кто-то вопреки запретам — на столе, молодёжь на корточках и табуретах.
— Вот же ж...правила!
— Валя, не мухлюй…
Притворно возмутилась, но отбилась дамой с тремя плюсами, ехидно салютуя новым кофе. Муж звонил. Не ответила. «Точно у любовницы, изображает что-то… — злость, вырывающаяся едкими замечаниями, пугала других, — привыкла...», вопреки расхожим мнениям, сама не без греха. Не ангелы — не дети, чай, не святые. Её любовник, бывший любовник: человек-тайна, загадка — «Скорее всего, под неироничным грифом совершенно секретно» — назначал встречи всегда в одном и том же районе. Дубровка. Боялась, что это из-за работы в ФЭС. Вынюхивал что-то?
Васильев потом так и сказал, усмехаясь и сидя на подоконнике в одной лишь простыне. Дышал дымом, пока она позволяла себе «единственную-сигаретку-в-год» и улыбался. «Податливый, — думалось теперь с нежностью, вспоминая любимую задницу, — Майский такой же или сбежит? Не хотелось бы...», а плотоядно рассматривать: да! И облизываться…
Иван сглотнул, оборачиваясь. Завис. Прошёлся взглядом по вмиг ставшем незнакомом знакомому лицу. Телу. Языку тела. Во рту пересохло. Бездумная пустота. Космос. Спейс. Хорошо, что не спайс. Он встряхнулся: «А как же Сана? Э-э-э...», пальцы против воли потянулись к…
— Иван?
Амелина молчаливо-заинтересованным поворотом головы ответила на реплику Круглова, засмеялась, натягивая пониже ставшую совсем короткой юбочку. «А Петрович вежлив, — хихикнула, больше про себя, — эх, Ваня-Ваня...», остаток партии в блицах.
— Седина в бороду, бес в ребро?
— Вот поэтому у меня нет бороды…
— Везде?
— МАЙСКИЙ!
Шутливо-назидательный окрик женщин заставил его встряхнуться и фыркнуть: «Хоть наконец ответку придумал, а то они вечно на вопрос где ко мне отсылают. Ха! Хотя, — махнул рукой, вытирая слёзы из глаз, — ну, будут теперь отсылать ко мне же; только в другое место...во, я дебил!!! А-ха-ха-ха!!!». Коробка продолжала мозолить ему глаза. Воспользовавшись моментом, стащил со стола и переставил вниз. Профессиональная паранойя шептала, что та намного легче. Не полезет же он проверять! «Решать надо что-то с чувствами, — про себя отрезал, но выдержал, — от одиночества, кнешн, тошнит, но... Часы! Они ж рядом лежали...нигде их не видно!»
Маячков: три. Далеко — позвонили уже триста раз, случись чё.
— Что-то потерял?
Свои ждали ответа. Свои хотели помочь. Участвовали. Давать повод для подозрений: дно, едва достигши этого дна...новое. Очутишься пока в паутине, в вакууме. «Тех самых символов меньше двухсот...». Пауза.
— Да, так...сувенир, — соврал, кляня глупость и безалаберность, пришедшие и прокрадывающиеся на этой службе. Думал-думал-думал, забил, успокоился.
Нарисовал схему на игрушке-стиралке. Запомнил.
Ткнул на кнопку телефона — старенькой раскладушки с потёртыми серебристыми боками. Весьма комично смотрелась. Но работала. Пока. Старенькое Java-приложение, сначала «честно спиженное» им из анналов некогда родного подразделения, не вылетало. Пойдёт.
Настроение выравнивалось. Ошибки заставляли думать быстрее. «Не ответит, — альтернативы никакой, но если ничего не пропало: ложная тревога. — Домой пойду. Посплю...», голова ясная...каблуки. Обернулся.
Заметил Рогозину и сказал, надеясь, что в суматохе, им же созданной, никто не заметит его метаний: — Ребята, быстро всё убрали…
Часы под столом. Без ободка. Его символы смешаны. Адреналин. И мозг, привыкший к такому, хищно радовался. Та часть души, которая ждала всегда провалов, словно королева уныний и боли, накрыла поляну и правила балом. «Это конец, — удручённо подумал, наматывая кусок тряпки на кольцо...и разматывая, — скитала...», практически любовно гладил и пукнул от усердий. Громко.
— Хватит вам тут дурью страдать, новое дело есть, — Рогозина не в духе. Обведя всех взглядом, вышла, но на Майского посмотрела с лёгкой смешинкой.
Он потупился и, под пофыркивание коллег, ушёл вслед за ней. «Скрылся, значит. Да ёб твою! Суматоху создал».
Антонова, озадаченная напряжением, возникшим на пустом месте, припрятала кружку, пожелала хорошей смены, тут же вышла.
Тихонов с Амелиной стали проверять все связи Петрова, традиционно переругиваясь, когда решали, кому больше работы. А на «цу-е-фа» — сломали стол в щепу.
***
Кабинет Рогозиной. Свет падает неровно. Стулья около стола стоят вразброс: уборщица не приходила. И не стали дёргать. Рабочий день начался раньше обычного. Усмехалась. «Сама ругаю, что засиживаются, — нервное постукивание, — а тут...и удобно!», красилась, напевая то секретные материалы, то отрывки из песен группы ОддисС, то вообще матерные частушки (без слов, естественно) или полухулиганистые дворовые вою (их так в шутку и называли: на манер французских певиц, обязательно с ударением на последную букву, «последная» — это уэе культовость, признак принадлежности к кругу посвящённых), услышанные как-то из подвального бара с говорящей вывеской «АРУ: Автоматическая Регулировка Усиления».
«Кто ж так назвал, — смешок: рука дрогнула, стрелке конец, — блин!», предстояло ещё разобрать старые дела после полного переучёта — проверки предыдущего годового. «Наверх**...пф-ф-ф… — вторая стрелка “померла” (хоть оговорка и про себя). — Наверху неймётся!», вытерла слёзы из глаз, стёрла всё и продолжила хихикать, включая, наконец, проектор.
— А мне что делать?
Круглов стоял чуть поодаль. Читал корешки папок. Рука его привычно лежала на спинке её кресла, выбивая ритм. Обшивка дребезжала.
— А?
Рогозина вздрогнула, теперь уже испортив весь макияж. Мелодии слились, причудливо выпячивая все асинхроны. Поскрипывал стеллаж в такт, в конце заскрипев, будто что намытым окном, посудой.
Становилось ярче. Громче. Диалоги не их — смятием, скручиванием и полуулавливанием вне контекста фраз. Неявно. Неинтересно. «»
— Ты пойдешь осмотришь место происшествия.
ндекс
